Лилит Мазикина. Стихи о цыганах.
 

 

Лилит Михайловна Мазикина родилась в Подмосковье в 1984 году. Занимается журналистикой и этно-публицистикой. Увлекается танцами балканских и турецких цыган, а также историческими реконструкциями. Создатель веб-журнала "Романы культура и джиипэн", технический редактор цыганского музыкального веб-журнала "Свэнко". Автор книги "Теория и практика Стихо-Творения" (Минск, 2012). Поэзия Мазикиной зачастую использует фольклорные мотивы.

 

Конечно же, Мазикина пишет не только о цыганах. Её ценят и за философские стихи, и за произведения социально-публицистического плана, и за гражданскую лирику. У меня, например, любимые вещи: «Выпуск 1993» и «46-й гвардейский». Но поскольку сайт о цыганах, то и презентуем мы здесь стихотворения из цыганского цикла.

Одно из них повествует о нацистском геноциде, который унёс жизни по меньшей мере 130 тысяч жертв. Танец табора перед расстрелом - это не вымысел. Во многих местах такие трагические сцены зафиксированы документально. В песне и пляске цыгане черпали духовные силы, помогающие сохранить человеческое достоинство накануне неизбежной гибели.

Второе стихотворение навеяно судьбой таборной поэтессы Брониславы Вайс (более известной как Папуша). В Польше сейчас стоит памятник этой прославленной цыганке - но увы, при жизни она встретилась с непониманием и даже травлей со стороны самых близких людей. Самоучка, стихи которой проникнуты тонким лиризмом, не могла объяснить неграмотным соплеменникам, что её публикации не выдают чужакам никаких цыганских секретов.

Конечно, Лиля Мазикина не стала воспроизводить детали этой трагической биографии. Её стихотворение «Уродилась» - скорее рассказ о таланте, которому тесно в рамках патриархальной жизни.

К достоинствам этой вещи относится правдивое отражение быта польских цыган 1930-х годов (которые кочевали также в Белоруссии и на Смоленщине).

 

Уродилась

Уродилась дурная на голову всем на несчастье:
то молчит и молчит, то спрячется и бормочет.
Карту вынет - так всё впустую, крестовой масти;
подарил же какой-то чёрт нам такую дочку!
Уж и били её - хворостиной, да всё без толку,
не берут её вовсе розги да оплеухи:
только белые губы сожмёт да глянет волком.
Оборвать бы ей уши - да что тогда прок с безухой!
За водою пойдёт - как будто за днём вчерашним,
а пошлёшь напросить - так приносит сухие корки.
Ей в глаза поглядеть - как в окна пустые - страшно
и дыханье сшибает, как будто несёшься с горки.

Взяла ещё моду - в шатёр приносить газеты,
сначала прочтёт, а потом, ты смотри-ка, пишет;
себя позабудет да вскрикнет: ой, мама, свету! -
а где же мне в поле свету ей взять в излишке?
Да ладно, пусть пишет, оно, может быть, на пользу -
уже старики к ней заходят за этим делом,
ей дарят потом за помощь серёжки-кольца,
да вот подарили платочек в цветочек белый.
А только ведь жалко дуру - не выдашь замуж,
она же ни петь, ни плясать, ни добыть на ужин -
как будто поповна не то городская дама...
Ей скажешь...
"Ой, мама, мне муж не нужен!"
Да всё это смолоду, сдуру, а мать-то знает -
ведь женская доля, известно, она от Бога!
"Не нужен" - ведь скажет тоже ещё, чудная...

...А всё-таки глянет - и сердце возьмёт тревога...

Девки как девки у всех, в пятнадцать - невесты,
к каждой уже посватались хоть по разу;
смотришь - соседскую выдали, честь по чести,
только на эту не смотрит никто, заразу.
Да, не красавица, но ведь и не заморыш:
косы черны и длинны, глаза углями
светят, а только ясно - сваты нескоро
сядут на наш клеверок золотыми шмелями.
Я ж говорила - кому нужна книгочейка?
Где только книги берёт - смотреть на них страшно:
рваные, грязные, тащит и тащит зачем-то.
Лучше бы новую брату стащила рубашку!
Да не по чину ей, видишь: всё пишет, пишет,
то угольком, а то карандаш добудет;
пишет на книжках, газетах, билетах, старых афишках,
даже ей глаз не жалко своих, паскуде.

А зашёл тут племянник мужнин в гости,
в тридцать лет уже вдов - такая доля;
одному жизнь подарит, с другого спросит,
а цыган или царь - не играет роли.
Посидел, выпил с мужем немного водки,
покурил да приметил девчонку с книжкой:
"Это старшая выросла? Вот красотка!
Эй, девчонка, ты что там такое пишешь?"
Волком глянула: "Рихмы". "Как?" "Ну, песни".
"И сама сочиняешь?! Вот это находка!
У кого же, дядя, такая невеста?"
Сговорились. Это легко под водку.

Скакать бы дуре теперь от счастья,
а не свистеть по кустам соплями:
чуток постарше - какие страсти!
Знать, обложили тебя сватами?
Скажи спасибо, что хоть бы вдовый
нашёлся - нет же, сплошные вздохи,
всё ищет свадьбу отсрочить повод,
всё повторяет: "Ой, мама, плохо,
ой, сердце щемит, под горлом давит,"
и смотрит, смотрит побитой шавкой.
Да ладно: свадьбу такую справим -
сама попросит денёк добавки!
Соседки с зависти почернеют,
такая будет о свадьбе слава!
Не плачь, дочурка, от слёз дурнеют,
ну что ты, глупая, что ты, право…
Не на закланье ж - а просто замуж,
такая доля дана нам Богом,
ну, что ты шепчешь там: "мама, мама"…

… А сердце всё же берёт тревога…

Вот и свадьба зашумела,
вот и гости загуляли;
розу на простынке белой
людям честно показали.
Водки - море, мяса - горы,
скрипы скрипок не смолкают,
по помосту бьют танцоры
каблуками, каблуками!
А невеста - как с картинки:
на руках звенят браслеты,
в серьгах светятся рубины,
в косах - шёлковые ленты,
и на шее - вы видали? -
три коралловые низки!
Выйди, выйди, молодая,
видишь - на помосте чисто;
попляши, уважь-ка свёкров,
повертись гостям на радость.
Что кривишься, будто горько?
Что ломаешься? - Так надо;
ну-ка, скрипки, дайте польку!
Молодая - поскакала!
"Щемит, мама, больно, больно" -

…Надломилась и упала…

…И опала, как листочек…

…Побелела…

…И застыла…

Врач один сказал: должно быть,
сердце слабенькое было.

6 октября 2011 г.

 

1943
(Табор плясал)

Вечер был стыл и мрачен.
В сером зевал палач.
Плакал маленький мальчик;
мать повторяла: «Не плачь».
Прятали дети лица
в юбок цветастых ширь.
Кто-то уже молился -
за упокой души
(кто-то отмолит после?).
Никли лозины кос.
Немец, плечистый, рослый,
пляски смотрел стрекоз.
Ветер ерошил травы,
весь обратившись в слух.
Кровью сочились раны
в мочках ушей старух.
Лаяли псы, пугая,
бились на поводках.
Ждали судьбы цыгане,
с ветром глотая страх.
Плакал маленький мальчик.
Серый взглянул в прицел.

Старый старик незрячий
вскрикнул: «Пан офицер!
Просить ни о чём не смеем,
видим - не миновать,
дай только напоследок
табору станцевать!»

Серый, давясь от смеха,
всё перевёл. Капитан
хмыкнул. Ради потехи
кивнул - и запел цыган.
Старческий слабый голос
разом окреп и взмыл -
гибельной муки полон,
взрезал покровы тьмы.
Вздрогнули немцы. Серый
сплюнул и вдруг застыл,
и по спине офицера
будто прошлись хлысты.
Табор плясал. Метались
по ветру плети кос.
Синим дрожали дали,
сыпясь мурашками звёзд.
Табор плясал. Старухи
павами плыли в ночь,
крыльями вскинув руки
и не жалея ног.
Табор плясал. Горели
жарким огнём платки.
Ветер, от песни хмелен,
плакал в силках ракит.
Бабы и малые дети,
парни и старики -
табор плясал до света
на берегу реки.

Когда же рассвет пометил
жёлтыми пальцами лес -
вздрогнул от залпа ветер.
Табор в реке исчез.

Был он или приснился? -
не знал и сам капитан.

Прочь уносили птицы
песни цыган.

28 января 2012 г.

 

Имея разнообразные этнические корни, Л. Мазикина пишет стихи не только на русском языке, но также на польском и цыганском. В нашем веб-журнале можно ознакомиться и с этой гранью её таланта.

Panna
(на польском языке)

Na lekcji panienka ledwie siedziała,
nad powieścią długą panienka ziewała.
Nie chciała herba ani wygód pańskich -
uciekła panienka za wozem cygańskim,
porzuciwszy pańskie bogate powózki -
bosa po drogach, zawiązawszy chustke.

Czeladź na prasno po lasach szukała -
panienka na rynku za grosze pląsała,
kurczaki do kotła w zagrodach kosilła,
pod oknem słonina i placków prosiła...
Mąż jej darovał korale czervone.
Nie szukaj, czeladzi -
calkiem
utracona!

 

 

Панночка
(авторский перевод)

В классной зале панночке было - душно.
Над романом панночке было - скушно.
Не хотела панночка ни герба, ни панства,
убежала панночка за возком цыганским -
повязав платок, босиком по свету.
Позабыв сиденья мягкие кареты!

Пока челядь след по лесам искала -
со дворов цыплят панночка таскала,
под окном просила пирога да сала,
у ворот в пыли за гроши плясала.
Подарил ей муж алые кораллы...
Не ищите, слуги -
насовсем
пропала!

13 июня 2012 г.

 

 

Кати с последней парты

Девочка Кати давно не была за последней партой -
волосы Кати седы, ей всё-таки шестьдесят.
Кати кидает на стол по четыре сальные карты.
Пики и крести в пасьянсе пестрят и пестрят.
У Кати были друзья, любовь и работа:
тридцать лет поварихой в пештском кафе.
Дочка, Мари, два сына, Марцель и Отто;
муж, сантехник, всегда слегка подшофе.
Муж упал под поезд ещё в девяностом.
Дети, на радость, родили по двое внучат.
Боже, как было когда-то Кати просто:
жить, веселиться, работать и даже скучать.
Шестеро внуков! Дюжина смуглых пяток,
ручек чумазых двенадцать и чёрных глаз.
Старший - счастливец. Машет с отцом лопатой,
робу надел после девятого класса.
Братик его, с ДЦП, набирает бусы -
Мари их носит на рынок, сдаёт по сто.
В общем, живут. Переносят слова-укусы,
в ужин едят то ужин, то чай пустой.
Марцеля дочки... что тут скажешь, такие
нынче пошли времена. Одна - стоит
ночью в короткой юбке, вторая, Кинги,
села - и это в неполные двадцать пять свои.
Что-то украла на рынке ради дозы.
Кто-то её надоумил - пойти украсть.
Кати моргает, стирая веками слёзы.
Карты ложатся ровно - к масти масть.
Отто с женой и детьми - в село уехал.
Домик купил - развалюху. На свадьбах играл.
Всё обещался в гости - и всё не к спеху...
Боже мой, кто же знал тогда, кто же знал! -
всех четверых за ночь. И - никто не видел.
Да и кому интересно, о чём цыгане кричат...
Матери сына похоронить обидно;
но каково тогда бабке - малых внучат?
Как не сошла с ума, глядя в чёрные лица;
над четырьмя гробами - осталась жива...
Что теперь толку рыдать, метаться и злиться -
если растёт над лицами близких трава...
Карты закончились. Кати глядит и не смотрит.
Окна за тканью цветочной полночно-темны.
Снова принять в шестьдесят, что разного сорта
люди бывают - непросто.
Кончаются
дни.

30 октября 2012 г.

 

 

Стихотворение «Кати с последней парты» стоит особняком в российской поэтической традиции. Так о цыганах писать не принято хотя бы потому, что здесь отражена жизнь зарубежной цыганской общины.

Кто у нас знает о проблемах венгерских цыган? Даже сами «рома» имеют смутное представление. Лилит Мазикина с предельной откровенностью углубилась в непаханую целину. И пусть кого-то из цыган царапнет эта правда... Чтобы понять всю глубину стихотворения, надо знать и про иной уровень дискриминации, и про исторические предпосылки духовного кризиса.

Прообразом главной героини стала Кати Лакатош, маленькая цыганка из книги «На последней парте» (советское издание - 1966 г.). Когда-то и книга, и Кати как персонаж были очень популярны у венгерских детей. В те времена было трудно поверить, что потомки маленьких венгров, мечтающих стать друзьями Кати, будут совсем по-другому реагировать на цыган.