Грузинский писатель Нодар Думбадзе создал автобиографический рассказ о своём детстве. В его воспоминаниях возникает горное село во время Великой отечественной войны. Рассказ посвящён трагической эпохе. Многие цыганские мужчины были мобилизованы в Красную армию. В шатрах молились за возвращение отцов, мужей, братьев... Но как раз это остаётся у писателя за кадром. Внутренняя жизнь табора осталась практически неизвестной грузинскому мальчику. Зато рассказ открывает нам другую сторону военного времени. В дни, когда практически каждая семья проводила кого-то на фронт, цыганское гадание обрело огромную популярность. Смуглых женщин буквально затаскивали во дворы. От них с трепетом ждали рассказа о судьбе самого дорогого человека. Конечно же, гадалкам было безумно тяжело. От них требовали ответа, вернётся ли кормилец. Они взвалили на плечи горе всей страны! Кто мог успокоить, дать надежду? Только две силы: церковь и кочевой табор. За надеждой советские женщины шли не в райком - а по этим двум адресам... Никто ведь даже не задумывался, что вот у этой цыганки с шалью на плечах могут быть те же проблемы!


Нодар Думбадзе

ЦЫГАНЕ

(перевод З. Ахвледиани)

 

В Гурии цыган называют чачанами. В то же время это слово в обиходе служит синонимом плута, обманщика, хитреца. Поэтому разнёсшуюся по нашему селу в июле 1943 года весть о том, что в Зенобани появились чачаны и расположились в Лашисгельской прибрежной роще, я воспринял как набат, возвещающий о нашествии разбойников.1
Отправляясь на разведку неприятельского стана, я на всякий случай вооружился старым дедовским перочинным ножичком и его же кремнёвкой, из которой никто не стрелял и при всём желании стрелять не мог, ибо никто ни разу не удосужился водворить на место курок, оторвавшийся при последнем выстреле из этого ружья в 1905 году.
Я подкрался к лагерю пришельцев, внимательно присмотрелся к нему и увидел... моих любимцев - шумливых, веселых, смуглых цыган!
А цыгане в свою очередь так обрадовались появлению в этой глухомани, в затерянной в горах деревушке мальчика, разговаривавшего на русском языке, что чуть было тут же не усыновили меня.
Первый день ушёл на разбивку лагеря, устройство кузницы, стреножение коней. А на другое утро, когда мужчины раздули мехи и приступили к ковке топоров, серпов, кос, щипцов и цепей, женское население табора - цыганские жёны, сестры и дочери, одни - стройные, как стебли камыша, другие - брюхатые, на последнем месяце, но все одинаково красивые и очаровательные, подхватив на руки грудных детей, сопровождаемые ватагой полуголых своих отпрысков, рассеялись по селу. Словно саранча, налетели они на сады и огороды, и не будь на месте наших гурийских женщин - ядрёных как орех, великих мастериц отстаивать свое добро, - к вечеру на деревьях не осталось бы даже листьев.
- Босячки! Мошенницы! Чачанки! Хотите сожрать все сразу? Слопать всё за один присест? Оставьте хоть что-нибудь на завтрашний день! - набросились они на босоногих цыганок. И - странное дело - неуёмные, не привыкшие к повиновению цыганки послушно ретировались с поля боя, отгоняя от деревьев и грядок распоясавшихся вконец детей.2
О цыганах сказано, написано, поставлено и снято так много - к тому же под заглавием, аналогичным заглавию моего рассказа, - что ждать от меня чего-то нового не приходится. И всё же о том, что произошло в нашем селе за две недели лета сорок третьего, думаю, стоит рассказать...
В то тяжёлое время если не всё село, то, по крайней мере, половина его была в трауре. Известно: в грузинских деревнях люди селятся по признаку фамильного родства, в них много близких, кровных родственников. И потому весть о гибели на фронте члена одной семьи несла горе и слезы чуть ли не пяти-шести другим.
Вот в таком-то облаченном в траур селе и очутились пришедшие цыгане. И надо отдать им должное: они старались свести к минимуму свое врождённое веселье, свои шумные танцы и песни, и даже привычное свое стремление - прибрать к рукам что плохо лежит. Правда, порой то здесь, то там вспыхивали грузинские проклятия и цыганская ругань, но до острых конфликтов дело не доходило.
Со мной цыгане сдружились быстро. Более того, узнав, что я сирота, они всерьёз предложили мне перебраться к ним в табор навсегда, - авось-де станешь когда-нибудь цыганским бароном!3 Но я предпочел роль "козопаса" у бабушки и ограничился функциями переводчика между сельскими и цыганскими женщинами, - разумеется, безвозмездно. Цыганки в свою очередь также безвозмездно обучали вечерами меня цыганским песням, чечётке и игре на гитаре.
Мужчины, занимавшиеся в основном торговлей сельскохозяйственной утварью, в переводчике не нуждались. Как известно, язык обмена и торговли - это тот международный общепринятый язык, с которого человечество начало свое существование и которым оно думает закончить его.
- Сынок, приведи-ка мне хорошую чачанку-гадалку, уж я отблагодарю тебя! Пусть погадает... Давно нет писем от моего Ванойи... - просила меня соседка, и я приводил к ней "хорошую" цыганку.
- Слышь, веди сюда ту самую, что гадала Аграфене. Напророчила она добрых вестей... Веди её ко мне, за мной, знаешь ведь, не пропадет! - умоляла другая, и я вел к ней "пророчицу".
И если не каждой, то доброй половине жаждущих утешения семей нашего села цыганки гарантировали возвращение в добром здравии мужей и сыновей, братьев и отцов, зятьёв и наречённых... В сердца многих страждущих вселили они надежду, у многих плачущих осушили слезы горя и отчаяния, во многих остывших было очагах раздули, разожгли они огонь... А довольствовались пустяком - понюшкой табаку, парой яиц, полголовкой сыра, кусочком мчади, бутылкой "одессы", а то и просто стаканом родниковой воды.
Об одном таком "пророчестве" хочу я поведать вам.
Как-то утром зашла к нам во двор соседка Дзнеладзе и окликнула бабушку.
- Чего тебе, Нина? - отозвалась бабушка.
- Одолжи, милая, своего мальчика!
- Бери его навсегда, коли сыщешь непутёвого! Мне-то толку от него - что с козла молока! Целый день бездельничает с чачанами, бренчит на гитаре! А вчера привёл сюда пятерых отпетых босяков, сожрали, бродяги, последнюю луковицу в огороде и последнюю черешню в саду!
- Господи! И ничего не оставили?
- Как же! Оставили горсть вшей!
- Все равно, одолжи мне мальчика!
- Да говорю же тебе: найдешь его - бери на здоровье!
Разговор этот я слышал собственными ушами, так как сидел на ветке и разыскивал спасшиеся чудом от вчерашнего набега цыганят черешни. Я спустился с дерева и предстал пред очи соседки.
- В чём дело, бабушка Нина, зачем я тебе понадобился?
- Спаси меня, сыночек! Приведи ко мне самую лучшую чачанку, пусть погадает... Гриша, мой мальчик дорогой... - глаза у старушки наполнились слезами, голос задрожал.
Мог ли я отказать ей?
Я тотчас же повернулся и побежал к табору. Бежал и думал - кого я мог привести к несчастной женщине, да какой был смысл в гадании, если "похоронка" и окровавленное письмо домой, извлечённое из пробитого пулей кармана Гриши, уже два года лежали на полке перед образами у неё в доме...
Два года! На что же она надеется? На чудо? На воскресение из мертвых?.. Но разве закажешь сердцу матери? Пока она собственными глазами не увидит мёртвого сына, в ней будет теплиться надежда, крошечная надежда в тайнике старого сердца...

У.Джапаридзе. Думы матери. Х.,м. 1945 г.


Табор был пуст. Кроме беременной дочери цыганского вожака Николы, все разбрелись кто куда. Я опустился на колени перед ней и взмолился:
- Оксана, прошу тебя, сходим в село к одной несчастной старушке!
- Да ты что, парень, свихнулся? Еле на ногах стою, сегодня-завтра рожать собираюсь, куда мне тащиться-то?
- На полчасика, Оксана, дорогая! Жалко старушку!
- А есть что у неё? - спросила Оксана равнодушно.
- Видать, есть, коли приглашает, - ответил я с сомнением, так как отлично знал, что село наше, как и все другие, в голодные годы войны влачило жалкое существование.
- "Видать"! А того ты не видишь, что я с трудом дышу?
Цыганка кряхтя встала, накинула шаль и пошла со мной.
Моему появлению бабушка Нина обрадовалась, как небесному знамению, но при виде Оксаны она забеспокоилась.
- Ты кого ко мне привел, чертова пята! А вдруг она здесь рожать начнет, где я повитуху сыщу?!
- Не бойся, бабушка, свое дело она знает лучше тебя!
- Что она говорит? - спросила меня Оксана.
- Говорит, что ты еще молода, чтобы уметь гадать, - солгал я.
- Не её это забота... Скажи-ка ей, пусть принесет таз, воду, горсть соли, золотое кольцо и три куска сахара.
Я перевел.
- С ума она, что ли, сошла? - запричитала бабушка Нина. - Трёх кусков сахара вместе я три года не видела!
Я опять перевёл. Оксана захохотала и смеялась так долго, что еле потом отдышалась.
Бабушка принесла всё, кроме сахара, потом с трудом сняла с пальца обручальное золотое кольцо и протянула его Оксане.
Цыганка осторожно опустилась на низкий трёхногий стульчик перед камином, налила воду в таз и засыпала туда горсточку соли.
- А как же без сахара? - забеспокоилась бабушка Нина.
- Без сахара нельзя! - заявила Оксана.
- Господи, что же мне делать? - Старушка готова была расплакаться.
Оксана полезла рукой в карман, скрытый в складках её широкой пестрой юбки, извлекла три кусочка леденца и бросила их в таз.
- Боже всесильный, ниспошли добра и радостей этой милосердной женщине! - Бабушка Нина перекрестила Оксану.
- Чего это она? - отодвинулась цыганка.
- Благословляет тебя.
- Вот ещё...
Оксана долго мешала воду рукой. Когда соль и леденцы растаяли, она опустила в таз кольцо.
- Чистое золото? - спросила она.
- Червонное! - ответила с гордостью бабушка Нина.
- Гадать-то про кого?
- Про сына, сына, Гришу моего!
Оксана прищурила глаза и зашептала что-то на родном языке.
- Переведи! - попросила меня старушка.
- Да не понимаю я, она по-своему говорит! - объяснил я.
Долго бормотала Оксана. Вдруг она замолчала, повернулась к бабушке Нине и заговорила по-русски:
- Вижу... Жив он... Среди чужих людей... Хочет идти домой... Не пускают его... Ага! В плену он! В плену! Понимаешь?
- Сыночек! - воздела руки старушка. - Лишь бы жить ему...
- На голове у него повязка... Окровавленная повязка... Что это? А, он был ранен... Да, был ранен, но он жив...
Бабушка Нина с подозрением взглянула на цыганку, потом быстро встала, подошла к образу, вернулась к нам и протянула Оксане письмо - то самое неотправленное письмо сына с засохшей кровью.
- А вот это? Как же быть с этим?
Оксана побледнела.
- Ты куда меня привел, болван?! - прошептала она.
Что я мог ответить?
Оксана задумалась. Я и бабушка Нина с нетерпением смотрели на неё.
После долгого молчания цыганка подняла голову:
- Письмо было отправлено с другим человеком... И этот человек убит. Письмо лежало в кармане у того, у другого человека... Твой сын жив...
Бабушка Нина опустилась перед Оксаной на колени.
- Заклинаю тебя дитём, которого ты ожидаешь...
- Что?
Я перевел.
Оксана обомлела, побледнела, лицо её окаменело, глаза расширились. Она прикрыла, словно защищая, живот руками, потом начала медленно поглаживать его. Губы женщины что-то шептали на непонятном языке. Мне показалось, что она молится - горячо, самозабвенно, выпрашивая у своего бога прощение за содеянное тяжкое преступление...4 Постепенно она отошла, успокоилась, на зарумянившемся её лице разлилось чудное умиротворение. Потом она улыбнулась и сказала:
- Объясни старушке - жив её сын. И вот ей знамение: у меня начинаются роды. Родится сын, и я назову его Гришей!
И пока я дрожащим голосом переводил сказанное бабушке Нине, которая целовала босые ноги цыганки, душераздирающий вопль Оксаны оглушил всё вокруг.
Спустя полчаса во дворе Дзнеладзе собрались весь цыганский табор и всё село Зенобани.
На высоко поднятых руках, словно богоматерь и младенца Христа, унесли цыгане дочь своего вожака Оксану и сына ее Гришку.
Я был с ними.
До самого утра не прекращались вокруг огромного костра танцы, песни, звон стаканов с вином, поцелуи, объятия, шум, крик и даже мимолетные драки.
Однако главное - не это, и даже не то, что бабушка Нина подарила Оксане своё обручальное кольцо.
Главное произошло потом.
Проснувшись однажды утром, село увидело Лашисгельскую рощу опустевшей. Оказалось, что цыгане собрались ночью, прихватили с собой одну козу, двух поросят, одного телёнка, десятка два кур, еще кое-что из домашнего скарба сельчан и... были таковы! Их и след простыл...
Сейчас, в наши дни, упоминание вышеперечисленного добра может вызвать улыбку у читателя, но в то время это было целое состояние. Какое там! Из-за поросенка сосед мог перегрызть горло соседу!
Догнать цыган - с их бешеными конями! - никому и в голову не приходило. К тому же никто не знал, по какой дороге они ушли.
И пока село бушевало...
И пока село суетилось...
И пока село совещалось...
Пришёл вечером человек в Зенобани и сообщил: милиция задержала цыган в Чохатаури, уличила их в краже, и теперь пострадавших зенобчан приглашают в район.
В Чохатаури двинулась половина села - кто за своим похищенным добром, а больше из-за любопытства.
Цыгане толпились во дворе милиции. При нашем появлении они смутились, отвели глаза. Я сгорал от стыда, хотелось плакать и - вы не поверите! - быть не среди наших сельчан, а с ними, цыганами. "Неужели люди не понимают, - думал я, - что цыгане вовсе не воры? Просто они так устроены - пройдут мимо чужой вещи, она сама пристаёт к ним, как к магниту!" Но поделиться своими мыслями было не с кем, да и кто бы их принял всерьез?
Спустя час наконец-то вышел на балкон начальник милиции Кикития Осепайшвили. Облокотился на перила, окинул взглядом собравшихся и спросил:
- Сельчане, узнаете этих людей?
- Как же не узнать, когда они две недели жили у нас в Зенобани! - ответил за всех наш старейшина, наш мудрец Леварси Бережиани.
- А добро это - ваше? - Кикития показал рукой на угол двора, где был привязан к ограде похищенный скот и свалены в кучу украденные вещи.
- Это мое!
- Вот это мое!
- Вот мое!
Люди подбежали к принадлежавшим им скоту и вещам.
- Вернитесь обратно, болваны! - крикнул Леварси, и сельчане, словно ошпаренные, побросали свое добро и отхлынули назад.
- В чем дело, уважаемый Кикития, зачем ты позвал нас? - обратился Бережиани к начальнику милиции.
- Ты что, оглох, старик? Сказано ведь вам - разберите свое имущество, а с этими воришками разберусь я!
- Какое такое имущество, уважаемый Кикития?
- Как - какое? Ваше имущество, какое же ещё?
- Было оно нашим...
- Слушай, не своди меня с ума! Что значит - было?!
- А то, что мы выменяли его на разные вещи - на цепи, на топоры... Слышь, Арсен Гудавадзе, где твой поросенок?
- Вот он, с отрубленным ухом! - показал рукой Гудавадзе.
- И на что ты его выменял? Кажись, на цепь и щипцы?
- Точно, Леварси, на цепь и щипцы!
- Поросёнка - на щипцы и цепь? Да обалдел ты, что ли? - крикнул Осепайшвили.
- А это уж дело хозяйское, уважаемый Кикития! - ответил с достоинством Арсен и отошел в сторону.
- А второй поросенок? Чей он? - спросил Кикития.
- Он бесхозный! - ответил кто-то из толпы.
- Чья коза? - продолжал начальник милиции.
- Откуда мне знать? - выступила вперед бабушка Нина, хотя никто её и не спрашивал, и тоже отошла в сторону. Коза с блеянием последовала за ней.
- А почему коза прёт к тебе? - усомнился Осепайшвили.
- Коза - она и есть коза, глупое животное, потому и прёт! - отпарировала бабушка Нина.
- Бабы! - обратился Леварси к женщинам. - Помните, за гадание вы платили чачанкам по курице. Так?
- Точно, Леварси, по курице! А за доброе предсказание - по две! - ответили хором женщины.
- Значит, ни у кого из вас ничего не пропало? Так какого чёрта вы сюда тащились на ночь глядя, а? - спросил смешавшийся Кикития.
- Так мало ли что... Сказали - вызывают в милицию... Мы и подумали, - может, новость какая неприятная... Война как-никак... - оправдал односельчан Леварси Бережиани.
- И этот телёнок - бесхозный? - предпринял последнюю попытку начальник милиции.
- Нет, это мой телёнок, я подарил его начальнику чачанов, - ответил Леварси.
- А что - кум он твой, начальник чачанов?
- Почему кум? Дочь его родила у нас в селе и назвала сына именем Гриши Дзнеладзе... На фронте он... Вот я и подарил телёнка. А что, нельзя?
Наблюдавшие эту сцену цыгане изумлённо взирали то на нас, то на начальника милиции. Чувствовали они, что происходит нечто странное, необычное, но что именно, не могли понять.
- Ладно, - решил наконец Осепайшвили, - разыграли меня, опозорили перед этими чачанами? Бог с вами! Но не думайте, что подам вам автобус! Топайте пешком в свой Зенобани! - Он повернулся к нам спиной и обратился к вожаку цыган Николе: - Езжайте, дорогие, и извините, пожалуйста, за задержку. Нет у них к вам никаких претензий!
Сельчане и цыгане вместе вышли со двора милиции.
Молча стояли мы друг против друга. Потом из толпы цыган вышел Никола, приблизился к Леварси Бережиани, приложился к его груди, постоял так с минуту, затем повернулся, пошел к своей кибитке, вскочил на облучок, и...табор цыган со свистом, криком, щёлканьем кнутов умчался по пыльной дороге.
Ускакали милые, моему сердцу чачаны - веселые, неунывающие, неугомонные кузнецы, танцоры, гадалки, скрылись с глаз нечистые на руку, дорогие мои цыгане. Они унесли с собой крохотный кусочек нашего сельского добра, а оставили в Лашисгельской роще огромный костер надежды, который до сих пор горит в моей груди.
Ушли цыгане... А мы - грустные, но беспредельно довольные и счастливые своим поступком - потянулись домой по нескончаемому зенобанскому подъему...


1. В Грузии "своих" цыган нет. Все - пришлые. Это требует особого пояснения. Дело в том, что многие цыганские этногруппы называются по месту своего возникновения. К примеру, в Польше были "польска рома". Перебравшись во времена Петра первого в Россию польские цыгане положили начало этногруппе "русска рома". Обосновавшиеся в Крыму цыгане стали со временем называться "кытымитика рома". Имея в виду эту схему, читатели легко догадаются, почему цыгане Латвии носят имя "лотфитка рома", а цыгане Финляндии "финитика рома". Если же мы будем говорить о Кавказе и Закавказье, то тут издавна существовала этногруппа армянских цыган "лом" (боша). Зато Грузия - так уж сложилась история - не имела собственного цыганского населения. Неизвестно, почему эта страна не привлекла внимание "кочевого племени". Но для нас важно то, что этногруппы "грузинских цыган" не существует. Тем не менее, разного рода причины заствляли порой "чужие" таборы скрываться в Грузии. Во время войны, в связи с угрозой геноцида, с северной стороны началась миграция цыганских беженцев. Я изучал статистику МВД по этому поводу. Исходя из официальных отчётов, в 1944 году милиция насчитала в Грузии 31 табор общей численностью в 422 человека. Цифры эти - понятное дело - неполные. Но они как минимум показывают, что Думбадзе действительно видел в своих горах кочевых цыган.


2. По ряду признаков можно установить этническую принадлежность табора. Я придерживаюсь мнения, что Думбадзе познакомился с украинскими "влахами". Об этом говорит прежде всего характерное для влахов ремесло. Ну и конечно украинское имя , которое носит цыганская героиня рассказа.


3. Грузинский мальчик так и не понял, что его разыгрывают. Подшучивать над верой "гаджен" в цыганских баронов - любимое развлечение цыган. У влахов никаких "баронов", естественно, нет. А за "вожака" он принял уважаемого пожилого цыгана, к мнению которого в таборе прислушивались. В реальности все серьёзные вопросы у влахов решало собрание, именуемое на их диалекте "сындо".


4. Ещё одно заблуждение писателя. Похоже, он искренне уверен, что у цыган есть какая-то отдельная религия и "свой бог". Между тем, Оксана молилась тому же богу, к которому обращались грузины и русские. Просто на своём языке.