Цыганский суд.
 

 

Ловари строго блюли традицию независимого цыганского судопроизводства. У разных этнических групп такое собрание, разбирающее внутренние конфликты, носит различные имена. Одни говорят "романо сэндо", другие "сходка", третьи "крис"…
Герои нашего рассказа ехали на крупное собрание, в котором должны были участвовать несколько таборов. Чтобы чужаки не сорвали обсуждение важных вопросов, цыгане последовательно распускали в тавернах слухи, будто они, по "договору всех цыган мира едут выбирать нового короля". Этой байке окружающие верили.
Приёмный отец объяснил бельгийскому мальчику, что без уважения к крису цыгане давно впали бы в дикость…

 


И вот цыганский суд начался. Мужчины разместились широким кругом. Одни сидели на перевёрнутых вёдрах, другие на деревянных ящиках, третьи на груде упряжи и цепей. Один цыган даже сел на сломанную птичью клетку. Но эти импровизированные сидения ни в коей мере не умаляли величие и добрую славу криса. Ощущение судейского достоинства основывалось на внутренней силе, и не зависело от символов богатства или власти. Люди спокойно курили и пускали по кругу бутылки пива. Через некоторое время беседа смолкла. Пора было приступать к первому делу.
Здесь надо сказать, что цыганский суд базировался на общем уважении. Его решениям ловари подчинялись добровольно. Не было никаких элементов принуждения, ведь цыгане всегда жили без полицейских, тюрем и палачей. Даже положение крисатори - судей - не было постоянным. Судить доверяли уважаемым людям, которые волею случая оказывались поблизости.
Итак, первое дело касалось "осквернения". Цыган по имени Панка ла Анако, обвинял родственницу цыгана Ноноки. По его словам эта женщина преднамеренно осквернила его коня. У всех перехватило горло от удивления. Ведь цена вопроса оказывалась весьма высокой.
Начали расспрашивать обвиняемого. И он спокойно разъяснил, как всё случилось. Оказалось, его родственница шла по высокой траве и не заметила цепь, к концу которой был привязан тот самый конь. Он не отрицает - цепь цыганка действительно переступила. Конечно, теоретически можно допустить, что магримэ перекинулось по железным звеньям на лошадь. И поэтому Нонока сказал, что готов заплатить, если так присудит почтенное собрание.

 


После этого обвиняемый задал каверзный вопрос. Продолжал ли пострадавший пользоваться "осквернённым" конём? По толпе пронеслась рябь мягкого понимающего смеха. Панка ла Анако понял, что попал в глупое положение. Стороны примирились и потом всю ночь мужчины пили вместе за здоровье друг друга.
Второе дело оказалось гораздо серьёзнее. У цыганки Каролины украли семейное золото. Ей было точно известно, когда это случилось. Спозаранку она начистила драгоценности, а позже - в тот же самый день - захотела сменить потайное место, и обнаружила пропажу.
В то время на стоянке было только четыре или пять других семейств. Как только разнёсся слух о беде Каролины, все были потрясены. Неужели цыгане стали красть у цыган?
Но приходилось признать очевидное. Никто из чужаков не мог бы подойти к стоянке незаметно! Воровство у своих было неслыханным среди ловарей, и это создало напряжённость в таборе. Один парень тут же предложил вскладчину компенсировать "беззащитной женщине" украденное. Его тут же поправили. Ведь денежный сбор не решит главного. Если в таборе завёлся кто-то нечистый на руку - то злодея или злодейку надо выявить. Именно поэтому цыгане обратились к суду и потребовали провести всех вовлечённых в это дело через солах (то есть через божьбу). У ловарей говорится, что вину можно простить, но её никогда нельзя укрывать.
В ночь накануне клятвенной присяги все подозреваемые сидели отдельно перед своими кострами. Утром эти мужчины и женщины не умывались и не причёсывались. Наконец, их позвали на пустырь, где собрались члены криса. Никто не курил. Позади медленно тянущейся процессии плелось несколько тихих собак. На ближнее поле слетелись чёрные вороны. Яркая цветная шаль была расстелена на маленькой куче щебня. Поверх положили крест простой работы, несколько фотографий умерших цыган и маленький букетик диких цветов. Эти срезанные цветы были для ловарей символом преждевременной смерти. Дополнением стала восковая свеча, пламя которой шевелилось от утреннего ветерка.
Какое-то время у неизвестного вора ещё был выбор, чтобы признать свою вину, а затем начались клятвы.
Главный крисатори, заставил Каролину выйти вперёд. Она была серьёзна, глубоко дышала, и выглядела неуклюже. Она казалась какой-то беззащитной. Крисатори был суров и безличен, когда изрекал унылый перечень слов: "Если вы знаете или слышали что-нибудь о золотых украшениях, украденных у Каролины, и не сообщите это суду, вы можете умереть в страшных муках".
-Пусть будет так, - отозвалась Каролина хриплым, едва слышным голосом.
-Если любым путём вы связаны с кражей золота у Каролины, пусть ядовитые злые ветры поразят ваш живот и принесут вам смертельную болезнь… Если после принесения клятвы вы собираетесь любым способом иметь прибыль от золота Каролины, да заберёт Бог вашу силу и наслаждения; будете вы бесплодны и лишены потомства!
Проклятия становились всё более ужасными и беспощадными. Голос судьи достиг высшей точки, и казалось, что фраза произносилась на одном дыхании, словно злое заклинание. Пламя свечи трепетало. Мужчины и женщины, ожидающие своей очереди, в волнении затаили дыхание…
Передать ли словами, как долго длилась эта агония? Один за другим цыгане были допрошены и условно прокляты. Это называлось солах. За мужьями должны были последовать их жёны.
Люди вели себя по-разному. Некоторые были угрюмы, удручены и тяжко вздыхали. Некоторые всхлипывали. Кто-то казался безразличным. Кто-то был расстроен и говорил невнятно. Но поклялись в своей невиновности все!
Вор так и не был выявлен!
Наш юный рассказчик был разочарован. Страшные цыганские заклятия никого не сломили, и с неба ни в кого не ударила молния… Цыгане же неожиданно успокоились и провели денежный сбор в пользу Каролины.
Теперь самое интересное. Только после войны Ян Йорс узнал о смерти цыганки Лизы. Несчастная лежала на смертном одре, и уже не могла говорить. Но что-то глодало её совесть. Она настойчиво потирала пальцами, показывая этим жестом, что имеет в виду деньги или золото. Когда цыгане по обычаю говорили ей: "Te авес ертиме мандар тай те ертил тут o Дел" (Прощаю тебе, и пусть Бог простит) - она только мотала головой. Похоже, эти добрые слова причиняли ей невыносимую душевную боль. Наконец, маленькая дочка Лизы догадалась пошарить в углу фургона - куда умирающая всё время тыкала пальцем. И краденое золото было найдено!
Слёзы заструились по щекам женщины. Когда она убедилась, что её грех стал известен, на её лице можно было прочитать глубокое облегчение. А потом она впала в кому и умерла.

Николай Бессонов

Статья опубликована в цыганской газете "Романi яг" № 17 (144), 2006 г.